11

Глава 11.

После этого случая мы с Мямликом притихли, старались больше не шляться по гостиницам и проводили время у меня дома или на даче. Он притаскивал литровку водки и, под мою закуску, по-тихому ее приговаривал за вечер.

– Тань, выпей со мной! Одному скучно!

– Мямлик, мне хватило!

– Тань, бабушка присмотрит за Машкой. Выпей со мной.

– Ну давай, чуть-чуть разве, а то мне трезвой на тебя смотреть противно.

– Вот и умничка, вместе веселее. И вообще муж и жена должны все делать вместе.

– Молока все равно мало, почти совсем нет, так что смеси все равно давать. Сегодня не буду кормить, и я выпила за его здоровье.

– Жена должна везде следовать за мужем, слушаться его, подчиняться ему, у нас все так в Финляндии жены делают, – продолжал он свою пьяную демагогию. (Можно дать определение внизу листа: «Демагогия (от древнегреческого Δημαγωγία – руководство народом; заискивание у народа) – набор ораторских и полемических приёмов и средств, позволяющих ввести аудиторию в заблуждение и склонить её на свою сторону, чаще всего применяется для достижения политических целей, в рекламе и пропаганде» – хорошая жена все делает так, как муж скажет. Ты же выйдешь за меня замуж?

– Маури, ты что, делаешь мне предложение?

– Да. Я перед отъездом оформил документы на развод. Через месяц я свободный человек. Вот я и спрашиваю: Сможешь ли ты стать мне ХОРОШЕЙ женой?

– Да уж! Я думала мне сделают предложение в более романтической форме.

– Как ты думаешь, если честно: сколько лет мы сможем прожить вместе? – спросил он очень серьезно.

Я молчала, думала. Брак уж был слишком неравный. Но я была воспитана именно так как он требовал. Я была уверена в себе. Именно так – жена должна во всем подчиняться мужу и следовать за ним. Только так и никак не иначе.

– Думаю лет десять, – ответила я серьезно.

– Это очень здорово. Мне и пяти хватит. (Забегая далеко вперед, расскажу что именно так и получилось, пять и пять, в итоге десять).

Бутылка кончилась довольно быстро.

– Тань, надо бы еще сходить.

– Хватит пить! Пойдем, прогуляемся. До ближайшего магазина пять минут.

– Нее, Тань, ты ж знаешь я шофер, а шоферы ногами не ходят. Сбегай ты, а я пока на балконе посижу, воздухом подышу.

– Мямлик, какой воздух, у нас на Староневском одни выхлопные газы!

Но он уже не слушал, взял сигареты и уселся в кресле на балконе, а я взяла авоську и поплелась нога за ногу в соседний магазин. «Фу, гадость какая! Я, сама, по своей воле, иду в наш «Лабаз» за «Столичной»», – думала я, и было очень как-то неуютно-обидно. «С алкоголиками вместе стоять в очереди, как какая-то бомжиха. Ой, как грустно!» – так под свои невеселые мысли я дошла до вывески «Вино-водка».

– Литр «Столичной», пожалуйста.

– «Столичной» нет, есть только «Пшеничная», – ответила продавщица, очень толстая, в грязном засаленном переднике под самое горлышко, на который свисал двойной подбородок. Мутные глазки заплыли под рыхлыми опухшими веками, и она смотрела на меня недобрым, испытывающим взглядом.

– Заплачу вдвое, достань «Столичной»!

Продавщица засуетилась и исчезла за занавеской. Но вернулась без бутылки.

– Нету! Кончилась, – продавщица продолжала сверлить меня злыми сально-мутными глазками, почесывая заднее место. «Глисты у ней, что ли?», – профессионально поставила я ей диагноз.

– «Пшеничную» брать будешь?

– Ладной, давай!

Сдачи она мне не сдала, а отошла в сторону к окну и стала смотреть как голодная бездомная кошка пытается вытащить из помойки какую-то еду, а я схватила бутылку и помчалась вон из магазина: «Фу, гадость! Какое унижение! Чтобы я еще раз пошла! Пускай Мямлик сам тащится, куда хочет. Раз выпить невтерпеж, пусть сам и добывает!»

Войдя в подъезд, открыла почтовый ящик, чтобы взять «Комсомольскую Правду», как вдруг из нее вылетел белый квадрат, похожий на открытку. Сердце остановилось. Еще не прочитав, я уже знала, что это такое. Повестка в ОБХСС.

Я не помню, как я поднялась на третий этаж. Дрожали ноги, тряслись руки.

– Таня, милая, что с тобой? На тебе лица нет. Тебя обидел кто-то? – Мямлик открыл мне дверь как хозяин. 

– Повестку прислали в ОБХСС.

Что это такое и как ЭТО страшно, он понять не мог. Да где им чухонцам понять с их размеренностью и стабильностью наши катаклизмы. Наш жуткий пронизывающий страх, передающийся из поколения в поколение, со времен Ивана Грозного, а то и еще раньше. Страх, живущий в каждой клеточке. Каждой фиброй своей души ожидаем мы подвоха от каждого непонятного нам явления.

Россию умом не понять. И где уж было понять меня человеку, выросшему в спокойно-стабильной стране с семью классами образования, ЧТО значила для меня эта повестка.

Находился ОБХСС  где-то на Лиговском проспекте.

«Черт, где-нибудь в «Доме Раскольникова» убьют старушка, тебя», – грустно подумалось мне. Внутри все дрожало.

Долго проплутав по дворам-колодцам, – «Ах красота! Ну прям как в романе Достоевского», – я очень люблю архитектуру, и мрачные строения 19 века усугубили и без того тяжелое мое состояние, –  наконец-то я нашла это здание.

– Ну, здравствуй Дом! Какой у тебя грустный и унылый вид! Хорошо, хоть органы Безопасности о тебе позаботились, уж не такой ты обшарпано-обветшавший! – сказала я дому и несмело вошла внутрь.

У входа, в застекленной будке, сидел человек в штатском и, проверив повестку, проводил мена наверх в комнату, где меня уже ждали.

Мужчин было двое. Один стоял у окна, ничего не говоря. Был яркий солнечный день, солнце светило прямо в глаза, и внешность его было никак не рассмотреть. Второй красивый, очень статный, с огромными темными глазами, русоволосый, – «Ну и впрямь Раскольников», – тут же дала я ему имя.

Он все спрашивал, спрашивал. Где родилась, да как училась. Что делала.

– Как Вы познакомились с гражданином Финляндии Маури Ниеминеном?

– Он пришел ко мне в поликлинику удалять зуб, – допустила я «небольшую неточность», мне не хотелось рассказывать о «девочках», валюте и покупках в магазине «Березка».

Так у нас продолжалась беседа, что по-русски называется «переливание из пустого в порожнее».

Потом он сказал:

– Я был у Вас в институте. Читал Ваше сочинение. Оно характеризует Вас как сознательную гражданку, любящую свою Родину и готовую сделать ВСЕ для своего Отечества! – и он метнул вопросительный взгляд, на стоящего у окна. Тот одобрительно кивнул.

Я закрыла глаза, и услужливая память унесла меня туда – на вступительный экзамен по русскому языку и литературе. Сочинение. Из четырех вопросов я не могла выбрать НИ ОД-НО-ГО! Это была катастрофа. Получилось так, что я не читала ни одного из предложенных сочинений. «Танька, прекрати дрожать! Ведь ты же не в литературный институт сдаешь. Им без разницы, что ты там по литературе напишешь, ГЛАВНОЕ, чтобы СОЦИАЛИСТИЧЕСКИ все правильно было. Помнишь попугайчиков?»

Память опять меня кинула назад на пару лет в девятый класс, мы писали сочинение на тему «2000 год», там я «вылила» свою мечту, вот этот кусок, я его никогда не забуду: «... Огромная стеклянная цветущая оранжерея и по ней летают зеленые попугайчики, и кричат «Да здравствует Коммунистический Субботник!»» – этим, я хотела выразить свою социалистическую гордость, – надо же КАКИЕ люди!!! Бесплатно трудятся и еще попугаев научили кричать «Радость труда!»

Но учительница мою радость не поняла, не разделила и поставила тройку с минусом.

– За что? – недоумевала я, – там же было все так прекрасно?

– Это оскорбление социалистического труда! Надо же придумать, попугаев заставить такое говорить! Это оскорбление социалистической действительности!

Этого я не понимала. Издеваться у меня и в мыслях не было. «Ну, каждый понимает в меру своей испорченности», – но вслух ничего не сказала, пришлось смириться.

(Забегая далеко вперед расскажу, что я воплотила свою мечту в жизнь и именно так и было в 2000 году, но, к сожалению, на Западе)

Поэтому, наученная горьким опытом, на вступительных экзаменах в институт, я решила сделать из этого сочинения незабываемое произведение – гимн социализму. Уже не помню по какому роману нужно было писать, но решайте сами как хорошо эти фразы могут подойти к любому роману, я иногда газеты почитывала и постаралась изложить материал «...в свете последних постановлений партии и правительства...»:

«Русскому, советскому человеку не понять буржуазное желание наживы..., мы смеёмся над капиталистическими проявлениями, которые чужды и не понятны Советскому человеку!..», – уф, и все сочинение в таком духе. По всей видимости, именно это творение и прочитал следователь ОБХСС «Раскольников».

– Ну так что же я должна делать?

– Вы должны информировать нас о любых случаях нарушения закона о социалистической собственности.

Тут же в мозгу пронеслось: «значит они хотят, чтобы я сдала им Бориса, Ольгу, всех моих любимых друзей?».

Я сделала морду идиотки:

– Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

– Я хочу, чтобы вы подписали вот это, – и он протянул мне белый лист бумаги и опять взглянул на мужчину, стоящего у окна. «Значит это КГБ-шник. Он тут главный».

– Это большая честь. Я вам так признательна. Я подумаю над Вашим предложением.

– И думать не стоит. Вы отличница, Татьяна Анатольевна. Хотите закончить институт?

– Хочу!

– Тогда пишите.

– Что писать?

– Имя, фамилию, по собственному желанию хочу сотрудничать с Органами в целях пресечения расхищения государственной собственности.

– Я же нигде не бываю. Я дома с малышкой сижу. Мы случайно в гостинице с женихом оказались. Поднялись в номер за деньгами, не таскать же ребенка за собой. Я думала гостиница «Интурист» безопасное место, – я врала и выкручивалась как могла глядя глупым и теплым взглядом прямо в глаза «Раскольникову». Так смотрят коровы, подходя к хозяйке за куском хлеба, протяни он руку, я б тоже, наверное, лизнула ее, как делает буренка, теплым шершавым языком.

Так мы перепирались с полчаса, он придвигал мне лист, а я его отодвигала. 

– Ну, Вы оказали нам очень большую услугу, известив о правонарушениях в гостинице «Москва». Вы – комсомолка, будущий врач и офицер. Вам после окончания института присвоят звание младшего лейтенанта.

– Вы же хотите получить звание младшего лейтенанта?

Младшего лейтенанта я получать не очень хотела, но институт закончить надо.

– Вы знаете, давайте сделаем так. Я подумаю и вам позвоню. Мне пора идти малышку кормить. Молоко прибывает. Ребенок дома голодный орет. Я пошла. Да?

– Ну знайте, не подпишете бумагу о сотрудничестве – институт не закончите! – и он опять посмотрел на длинного, стоящего у окна. Тот удовлетворенно кивнул. 

Аудиенция была закончена и «Раскольников» проводил меня до двери.

– Если передумаете, звоните! Но, если НЕ ПЕРЕДУМАЕТЕ, – он угрожающе подчеркнул, – думаю Вам тогда институт не придется закончить.

И на прощание он сказал:

– Татьяна Анатольевна, я думаю, мне не нужно предупреждать Вас, что эта встреча и разговор должны остаться в полной тайне.

Я вышла, в мозгу стучало бешеными ударами кровяного давления сердце и каждым ударом отдавалось папино: «Никогда ничего не подписывай!»

Я думаю, что тогда мой папа спас мне жизнь, сам этого не зная.