8

Глава 8

К родам я стала готовиться основательно. Мир врачебный тесен, и когда определилась с клиникой, решила, что «Снегировка», то коллеги помогли найти и лучшего врача. Платные роды – 25 рублей. Обещали все сделать в лучшем виде.

Мы с Маури лишь посмеялась, когда он перевел эту сумму в марки.

– 10 марок! Это же кофе с булочкой на заправке попить! Ну у вас и цены. Знаешь, сколько у нас врач получает?

Сколько у них врач получает, я могла только предполагать. Те туристы-врачи, которых я видела, были такой солидняк – не сравнить с нашими замученными, бегающими по грязным лестницам коммунальных квартир Айболитами, получающие минимальную зарплату и дрожащими за каждую копейку. Наши коллеги-врачи напоминали мне беспризорных собак, нервно вздрагивающих от резкого движения, громкого звука и готовых идти за любым, кто протянет кусок хлеба.

– Я пятьдесят дам, лишь бы хорошо сделали.

– Мямлик, что сделали? Делать буду я. Мне же рожать.

– Ну, чтобы не больно было.

– Ну, рожать всегда больно.

– Я приеду.

– Да ты почти и не уезжаешь!

В середине 80–х годов началось просто паломничество финских туристов. Россия была такая дешевая, что за среднюю однодневную зарплату финна можно было безбедно прожить в России неделю, обедая в ресторанах и пользуясь услугами такси. Поэтому Маури «жил» в России. Он привозил одну группу туристов на три-четыре дня, а потом возвращался домой на одну ночь, чтобы приехать с новой группой.

Я была уже такой толстой, что на меня никто не обращал внимания, автоматически считая беременной финской женой. Он купил в Хельсинки в магазине «МАМА» комбинезон для беременных и я напоминала Карлсона, который живет на крыше. Это была такая свобода! Мы, в первый раз в жизни, могли ходить, ничего не опасаясь, видя мой огромный живот, ко мне не приставали ни швейцары, ни спецура. И смеялись до слез, когда фарцовщики предложили обменять финских денег.

– Теперь я стала совсем финской! И ты Машка!

– Это мой ребеночек, – говорил Маури, нежно гладя мое пузо, – а ты – моя девочка,– целуя меня. И мы опять «падали во тьму и вновь летели к звездам».

Воды отошли, когда он был в Финляндии. Как сейчас помню, была сходка по поводу отсутствия туристов, сидели у меня на кухне большой компанией и ели редкий в то время деликатес – мороженые ананасы. В то время в магазинах типа «Универсам» – универсальный магазин – было удивительное монообразие. Если завозили продукт – то только один и он лежал во всех магазинах. (Можно дать ссылку Литвака об отсутствии неврозов в СССР – нет возможности выбора).

Тогда завезли ананасы, и мы сидели на моей малюсенькой кухоньке чуть ли не друг у друга на коленях. Хохотали до слез, как один из валютоменяльщиков пошутил над молоденькой финкой.

– Научи меня русскому, – попросила она.

– Запросто!

– Как сказать: «я немного говорю по-русски».

– Я – большая страшная чухонка.

Ну она выучила, подходит к официанту в баре и произносит:

– Я – большая страшная чухонка, полная дура, которую только что выпустили из психбольницы!!!

Официант аж поднос из рук выпустил, он грохнулся на пол и все бокалы разбились. Он так и остался стоять с отвисшей челюстью, а мы просто загнулись в углу от смеха, наблюдая за этой картиной.

Мне было очень жаль эту девочку, но удержаться от смеха не могла, глядя как Борис в лицах изображал это картинку.

Я чуть слышно пукнула от удовольствия и вдруг почувствовала, как горячая волна потекла у меня по ногам.

– Мальчишки, прекратите меня смешить! Я сейчас описаюсь от смеха.

– По-моему, ты уже описалась.

Я не успела возразить, как судорога схватки скрутила меня пополам.

– Так, похоже, начинается.

– Вызывайте такси! Скажите – роженицу везти!

– Борис, черт, сегодня воскресенье вечер. Где телефон связного врача?

Началась суматоха. Друзья сгребли меня в охапку, и мы всей компанией отправились в роддом.

Меня по дороге скрутило еще один раз, и было как-то смешно. Каждая схватка напоминала ту историю: «я – большая страшная чухонка», и я не знала или хохотать, или плакать от боли.

В приемном пункте:

– Мы от Сергея Леонидыча, громко пискнула Ольга.

– Роженицу давайте, остальные на улицу.

Мне подали стол-каталку.

– Да я не инвалид, сама пойду!

– Ложитесь, ложитесь! Сергей Леонидович  просит «своих» пациентов вот так доставлять в родильный зал. Сестры подхватили меня и взгромоздили на катящийся стол. Но лежать было больно. Стол был жесткий. При наступлении следующей схватки, я спрыгнула с каталки и, скрутившись пополам, стала толкать ее впереди вместе с сестрами

– Мы ему не расскажем, а немного движения мне не повредит, – так мы и доехали до самой «Родилки».

В родильном отделении старшая сестра глянула на меня так, что я сама запрыгнула на стол и вытянула ноги по швам, выпучила живот вперед.

– Эту куда?

– От СЛ?

– Да.

– В операционную!

Я и мявкнуть не успела.

– В операционную за что? – но, проезжая мимо дородовой палаты, тихо присвистнула. Огромная комната старинного особняка института акушерства и гинекологии была битком набита. Все 15 кроватей были заняты. Принесли еще пакеты первой помощи и человека четыре пристроили корчиться на полу.

– Бог ты мой,– лишь успела пробормотать я.

В операционной было уютно, но одной скучновато. Так там я и промучилась одна всю ночь.

В полседьмого пришла акушерка. Посмотрев, сказала:

– Скоро смена моя заканчивается. Открыто всего на четыре пальца.

– Ну не оставлять же ее им.

– Нет, конечно!

– Давай рожать!

Я даже и не поняла как у них все так быстро и ловко получилось. Одна из них надавила мне на пузо, а другая надрезала пленку, мои ткани на Машкиной голове, и та выскочила как пробка шампанского из бутылки.

– Девочка!

– Это Машка! Знакомьтесь.

Ее унесли.

Я блаженно вытянулась на столе-каталке и уже не сопротивлялась, я отдыхала, расслабленно рассматривая виды из окон. Как внезапно коляска чуть притормозила, и мы обогнали группу женщин, медленно бредущих из родильного в послеродовое. Длинные рубахи в крови, волосы спутаны, глаза безумные.

«Как жертвы Освенцима», – только и успела подумать я и с ощущением хорошо выполненного долга, уснула.